ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Северный Ледовитый океан, пролив Велькицкого, лето 1940

77°57′43″ с. ш. 103°26′50″ в. д

История вспомогательного крейсера «Комета»

 

 

 

Григорьев вдруг пропал – день шёл за днём, и никто не мог понять, куда он делся. Еськов даже стал подозревать разные неприятные вещи, как вдруг Григорьев снова возник в их комнате.

Только теперь это был другой Григорьев, повеселевший, но всё такой же молчаливый.

Лоцман Конецкий со своим товарищем снова пришли в комнату Еськова.

На этот раз всё произошло иначе, чем думал Еськов: и правда, они хотели посоветоваться, но Еськова никто выгонять не стал. Но, видимо, тема была непростая, и гости сперва заговорили с Григорьевым о войне.

Они говорили о войне.

Эти поколения всё равно на самом деле говорили о войне, о чём бы ни пытались заговорить.

Ещё поколения два будут сверять свои разговоры войной, потому что родовая память идёт от деда к внуку. Потом она постепенно растворяется, как растворяются боль утрат и память о страданиях.

У каждого была своя война. И моряки говорили о своей – они дрались яростно, да только о войне в Арктике как-то не принято было говорить. Слухов поэтому было много, и в слухах этих жили не только тайные метеорологические станции на островах, в устье Лены и на берегах Таймыра. Из слухов выходило, что немцы даже добывали полезные ископаемые в тылу воюющей страны.

Еськов был неморским человеком и особо в это не верил. Нет такого металла, что выгодно везти подводной лодкой с такими рисками. Разве золото – но поди его намой сперва столько.

Подводные лодки делали другое дело, куда более реальное и более страшное.

Поэтому моряки вспоминали, как в сорок втором одна сожгла посёлок Малые Кармакулы, а другая потопила безоружный караван из порта Нарьян-Мар. А в сорок третьем в Карском море болталось уже тринадцать лодок группы «Викинг» и ещё одна сидела в море Лаптевых.

В последнюю военную навигацию немцы утопили пароход «Марина Раскова» – и наш горький счёт в этой войне вдали от фронта шёл не на десятки, а на сотни и тысячи.

Еськов слушал флотский народ и чувствовал неискуплённое унижение полярников. Оно не было до конца искуплено победой над врагом.

Мёртвые лежали под полярными льдами, и они вовсе не все были моряками. Среди них были рабочие, жёны и дети, учёные и техники. И они не были до конца отомщены.

Конецкий сказал, что его вызывали в политотдел и опрашивали по старому делу. Это дело касалось и Григорьева – не в прямую, но всё же касалось, и именно поэтому Конецкий пришёл к нему.

По старому делу родом из времени «до войны», когда всё было иначе – и жизнь, и форма.

Конецкий стал рассказывать, когда спирта у них оставалось ровно вполовину.

Рассказ его был неприятен, как неприятны бывают тайны из прошлого, как напоминание на свадьбе о прежней, брошенной невесте.

И история эта унесла Еськова в лето сорокового, когда он ещё даже не закончил школу. Едет маленький и нескладный Еськов на велосипеде по улице посёлка Новый Быт, что рядом с Акуловой горою, и ничего не знает о мире, кроме того, что у дачной соседки на коленке ссадина и смотреть на эту ссадину удивительно тревожно.

Еськов думал в то дачное лето о соседке Вере, которую потом сожгли в печи концлагеря Равенсбрюк, и не знал её будущего. Не знал он и того, что лежит в добротном сейфе папка, а на папке аккуратно написано «Фалль Грюн» . И ничего зелёного в этом деле нет, потому что там написано, что предстоит делать капитану Эйссену на своём корабле среди белого снега и чёрной воды. А корабль этот уже сменил несколько имён, а потом будет менять их часто.

А сам капитан Эйссен уже идёт на своём вспомогательном крейсере «Комета» на восток.

Крейсер этот совсем не крейсер с виду, а торговое судно.

И всё потому, что хозяева сейфа договорились с русскими. На востоке война только что окончилась, и ещё дымились развалины Выборга и взорванные доты линии Маннергейма.

А на западе шла война, и французы сдались, а в небе над Британией, как гроза, набухала великая битва истребителей и бомбардировщиков.

Карта мира перекраивалась, границы выгибались и трещали. И ничего не было до конца решено.

Решено было разрешить проводку немецких судов по Северному морскому пути – вот это было решено ещё в начале 1940 года.

Вот поэтому капитан Эйссен двигался на восток.

Говорили, впрочем, о другом – о том, что в Юго-Восточной Азии застряли тридцать германских судов, которые со дня на день могли быть захвачены англичанами. Их-то и надо было вести обратно.

Тайна покрывала эти движения, как холодный северный туман. И под этим туманом передавался русским недостроенный крейсер «Лютцов», и давно уже прибыли в Мурманск суда-снабженцы, и начали русские с немцами торговаться о новой базе на Териберской губе.

Место это, впрочем, было гиблое, негодное – но такова дипломатическая торговля, которая идёт неспешно. Затем торговались уже о Западной Лице – и куда более успешно.

Куда быстрее готовились немецкими штабами карты норвежских фьордов, куда в апреле вошли германские войска.

И поэтому вместо всяких ненужных уже баз просят немцы только об одном судне. И русские сдаются – лично Сталин даёт указание начальнику Севморпути. И ухает неслышно в свои моржовые усы начальник Севморпути Папанин, потому как понимает, что дело это добром не кончится.

Вот поэтому неспешно начинает движение капитан Эйссен, и идёт его крейсер «Комета» к востоку.

А крейсер этот спешно переделан из теплохода «Эмс».

И в Гамбурге на заводе «Ховальдтсверке» поставлены на него шесть стопятидесятимиллиметровых стволов и девять зенитных установок. И брюхо корабля номер сорок пять набито четырьмя сотнями мин, и разобранный гидросамолёт лежит в этом брюхе, а также минный катер.

И козыряют капитану цур зее Эйссену без малого триста человек экипажа.

Идёт корабль номер сорок пять вдоль берега Норвегии, и тут с ним происходит первое преображение, потому что вьётся над ним советский флаг, и притворяется «Комета» ледокольным пароходом «Дежнев» с портом приписки в городе трёх революций Ленинграде. Единственно, что этот советский пароход недоделан: нет на нём четырёх больших букв USSR, которые несут все советские корабли с начала мировой войны.

Медленно идёт «Комета», потому что медленно мелют жернова дипломатических мельниц, но не теряет времени даром экипаж и меряет то, что можно измерить, фотографирует то, что можно заснять, и слушает всё, что можно услышать в русском эфире.

И вот наконец капитан цур зее Эйссен приходит в пролив Маточкин Шар, где его должен встретить ледокол «Ленин». «Комета» теперь называется «Донау», да только «Ленина» никакого нет.

Наконец, лоцман дошёл до того, как капитан цур зее Эйссен взял на борт лоцманскую группу.

Конецкий помолчал и стал набивать трубку. Еськов молча ждал – что-то ему подсказывало, что ему тут слова не давали.

Конецкий закурил, кашлянул и продолжил:

– Был у меня тогда начальник, капитан дальнего плавания Сергиевский. Человек светлый, к тому же прекрасный моряк. Он мне сразу приказал его не выдавать, а служить как бы переводчиком. Поэтому я и начал переговоры с немцами.

Всё как полагается – посмотрели роль, опросили немцев про осадку, борта и винты.

Ну приняли «Комету» под проводку. Пошли хорошо, пролив что столбовая дорога или там улица Горького: везде маячки и створные знаки, – а потом вышли в Карское море.

Потом, правда, пришлось вернуться в пролив, потому как ледокола для нас не было. Немец стал ужасно сердитый, скрипел зубами, но делать нечего. Мы при этом понимаем, что дело нечисто, и начинаем искоса приглядываться. От нас не скрывали, что команда военная, но вот притронуться к щитам и чехлам – ни-ни.

А приглядевшись, и вовсе мы затосковали – потому как на палубе хорошо замаскированные, но шестидюймовки, усиленные радиостанции и постановщики помех – ну, чувствуем, влипли.

Тут ещё нас стали просить разрешения сойти на берег. Москва далеко. А мы тут одни за Советскую власть – ну, прикрылись. Отбили радиограмму в Москву. Те разрешили. Немцы полезли фотографироваться и собирать оленьи рога.

Ну, наконец, пошли – тихо и медленно, встали у Норденшельда.

Тут немцы совсем озверели, потому что поняли, что карты у них неверны. Потом нас снова остановили радиограммой – и пошли мы как на плацу гауптвахты: два шага вперёд, шаг назад, отдание чести.

Мы-то знаем, что впереди идёт на Тихоокеанский флот «щука» из Мурманска, и светить её перед немцами неохота.

В море Лаптевых нас встретил ледокол «Иосиф Сталин», и пошли за ним.

На ледоколе немцев, правда, напоили прямо с утра, но тут уж деваться некуда – пожалуйте бриться.

Лед там был тяжёлый, шли трудно, а потом оказалось, что пролив Санникова свободен ото льдов.

Дальше «Комета» пошла сама, ориентируясь на наши ледовые сводки, а потом и на ледокол «Каганович».

Да только 1 сентября Папанин вдруг дал отбой. Нате – целый начальник Главного управления Севморпути говорит: вертайтесь назад, в Беринговом проливе англичане, туда нельзя. Натурально, шум и гам, немцы говорят, что они люди военные, – как я говорил, они этого не скрывали.

Мы вам, говорят, ужасно благодарны и всё такое, а четыреста миль по открытой воде мы как-нибудь дойдём.

Ну, я так думаю, что у нас наверху занервничали, потому как выходит, что СССР, натурально, воюет на одной стороне с Германией и запустил крысу в заповедный тихоокеанский амбар. Причём все мы понимали, что первыми попадём под раздачу, что бы ни вышло, – а как тут диктовать: ну-ка они стволы расчехлят? Радиостанция раскалилась от обмена яростными шифровками, но делать нечего.

Как ни тяни время, вечно его тянуть не будешь. Немец хлопнул по столу, вручил бумагу.

А бумага грозная:

«Я, капитан цур зее германского военно-морского флота Эйссен, командир немецкого транспорта, проводимого в навигацию 1940 года с запада на восток по Северному морскому пути на основании соглашения с советским правительством, заявляю:

1. До меня было устно доведено Вами распоряжение г-на Папанина вести транспорт на запад, так как в Беринговом проливе появились иностранные военные корабли, подстерегающие мой транспорт.

2. Мною получено сообщение о наличии в районе мыса Сердце-Камень японской китобойной флотилии, а также о присутствии в районе острова Врангеля какого-то военного корабля.

3. Ознакомившись с этими сообщениями, я не нахожу, что они представляют для меня опасность. У меня имеются все средства, чтобы покинуть советские воды незамеченным (установки для производства дымзавесы и пр.).

4. На основании данных мне в Берлине полномочий решать все вопросы, исходя из ситуации на месте, независимо от содержания приказов Берлина или Москвы, я намерен самостоятельно отправиться на восток 2 сентября 1940 года в 23.00 по московскому времени, причем полную ответственность за все последствия несу я один.

5. Несмотря на Ваш протест, я категорически отказываюсь ждать далее каких-либо переговоров и требую, чтобы ледовые капитаны Сергиевский и Карельский (описка Эйссена, правильно Карельских. – Прим. авт.), чью задачу я считаю выполненной, покинули мой борт, или, если таково будет их желание, я могу высадить их в любом месте на берег.

6. У меня нет никаких претензий в отношении проводки судна до настоящей точки 70°09' с. ш. и 169°53' в. д. Напротив, проводка во всех отношениях отвечала самым высоким требованиям и выполнялась в лояльном духе, за что я выражаю свою благодарность и одобрение.

Р. Эйссен. Чаунская бухта. 2 сентября 1940 г.».

А потом уж предложил поужинать. Ну, ужинать у фашиста мы, конечно, не стали, и в шесть утра нас проводили до штормтрапа. Постояли ещё, и чувствовалось, что дальше они попрут во что бы то ни стало.

Мы напряглись, тут пришла радиограмма от Папанина – дескать, всё, валите.

Только мы их и видели – сразу ушли.

И вот скажи мне, чем они там ещё у наших берегов занимались, не обнюхивали ли берега – не знаю, во многое могу поверить.

Стыд и позор это наш.

Хоть по шапке нам никому и не дали.

Видать, сошлись большие начальники да махнули рукой...

– Вот так-то, Кирюша, – и Конецкий, посмотрев на Еськова, сам махнул рукой. Но что-то вспомнив, закончил:

– А Сергиевский-то погиб в 1942 году в Баренцевом море. Он, Царство ему Небесное, был на пароходе «Сталинград». А «Сталинград» шёл в убойной правой колонне конвоя PQ-18. Убойная колонна была ближней к немцам, правой, значит. Правый борт ближе к берегу.

Поэтому правая колонна принимала первые торпеды – вот «Сталинград» и принял, удивительно, что хоть кто-то уцелел, там ведь пятьсот тонн аммонала было, помимо прочего.

И вот уже корабль номер сорок пять вошёл в Берингов пролив. Но теперь он нёс и не германский, и не советский, а японский флаг. И кровавый круг трепетал над капитаном цур зее Эйссеном.

Он зашёл в бухту Анадырь и снова превратился в ледокольный пароход «Дежнев».

Рейдер прошёл Берингово море, претерпел без особых потерь тайфуны и штормы, а потом отправил в Японию офицера разведки, которому тут же выдали паспорт дипкурьера. Офицер добрался до Владивостока и проехал всю советскую территорию транссибирским экспрессом, прижимая к боку саквояж с секретными материалами.

В октябре «Комета» снова замаскировалась под японский пароход «Манийо-Мару» и встретилась ещё с двумя рейдерами. Вместе они весело топили чужие пароходы, экипажи, впрочем, брали в плен (потом их пришлось высадить на одном из островов).

В декабре корабли разошлись: транспортник двинулся в Японию, «Орион» ушёл для ремонта в тихие бухты, а «Комета» – к Новой Британии.

Но сколько верёвочке ни виться, про рейдеры стало известно. Но Эйссен всё же атаковал остров Науру и спалил большую часть портовых построек и складов. Но тут уже обиделись японские союзники – хоть жёг Эйссен английскую и голландскую собственность, но фосфаты, что шли в Страну восходящего солнца с Науру, национальности не имели.

И тогда «Комета» ушла к югу – по кромке льдов Антарктиды.

В феврале 1941-го она ограбила французский остров Кергелен и, двигаясь дальше, потопила ещё несколько судов.

Но знаете что, геолог? Помните ли вы историю с гибелью крейсера «Сидней»? Нет? А у нас про неё подробно писали. В том же 1941 году немецкий рейдер «Корморан» (на самом деле обычное судно, только тоже скрыто вооружённое пушками и торпедами) уничтожил австралийский крейсер. Гибель «Сиднея» воспринималась австралийцами как собственный Пирл-Харбор. Гордость флота, шестьсот человек экипажа, вдвое больше, чем у немцев, броня и пушки… Ну и всё такое. А дело в том, что командир «Сиднея» подошёл слишком близко к неизвестному судну. Австралийцы потом оправдывались, что имел резон, имел, имел… Но так или иначе – крейсер подошёл слишком близко, и тут на неизвестном торговом судне взлетел вверх флаг кригсмарине и австралийцев расстреляли из пушек в упор. Ответным огнём, впрочем, в «Корморане» наделали несколько дыр, и он потом затонул. Немцы организованно покинули судно, а потом сдались в плен. Австралийцы же утонули в полном составе.

Но я не к тому, молодой человек, что в разных странах есть традиция гордиться какой-нибудь военной неудачей. Это тема хоть и интересная, но дураковатая: расскажи громко о том, что французы надавали нам по шее при Бородине, так сразу начнётся драка, полетят пух и перья. Дело в другом – с рейдерами, когда на них начали охотиться, бывало и по-другому.

Тогда же в Южной Атлантике английский крейсер «Девоншир» зажал рейдер «Атлантик». Под «Атлантиком» болталась лодка U-126, которая качала с рейдера топливо. Англичане запустили гидросамолёт и тут же поняли, что на воде соляр, а подозрительный голландец улепётывает. Когда его догнали, то голландец стал путаться во флажках, но пока немецкие сигнальщики несли околесицу, англичане сверились по радио, нет ли ошибки. Уверившись, что ошибки нет, англичане расстреляли рейдер с дальней дистанции, развернулись и ушли. Тонущих они не спасали – считали, что на пиратов этот обычай милосердия не распространяется. Лишь недокормленная соляром подлодка забрала некоторых.

Вот так, молодой человек. Мне, конечно, жалко австралийцев – и не только по-людски, а потому, что они были частью того огромного механизма, что рука об руку с нами дрался против общего врага. Но дело, опять же, не в этом. Эта история должна показать вам мысль, которую вам ещё повторит множество людей – остроумных и нет, успешных и не очень: «Учи устав, учи боевые наставления, учи, учи, учи инструкции, ибо они писаны кровью далёких и неизвестных людей, учи, чтобы их смерть и увечья не пропали зря, учи». Мне-то говорил это сам Папанин, хоть и сам-то не был любителем инструкций, мне говорили это люди разных специальностей – и всё сводилось к тому, что нет никаких таинственных случаев, а есть исполнение и неисполнение своего долга. Как говорил нам когда-то нарком железнодорожного транспорта Лазарь Каганович: «Всякая катастрофа имеет своё имя, фамилию и отчество».

Учи, учи инструкции.

Ладно, слушайте дальше.

В ноябре «Комета» пришла во французский порт Шербур и через несколько дней прорвалась через Ла-Манш и достигла Гамбурга. Экипаж получил большие ордена и был принят высшим руководством рейха.

Тем и закончилось продолжавшееся 516 суток кругосветное плавание крейсера «Комета», потопившего девять торговых судов и расстрелявшего целый остров.

А потом кончилась и история самого крейсера.

«Комету» потопили 14 ноября 1942 года в Ла-Манше. Её обнаружили английские береговые локаторы, и торпедный катер MTB-236 вогнал в судно номер сорок пять две торпеды. Сразу же рванул боезапас, и ни один член немецкой команды не выплыл.

– Ничего не бойся, – сказал Григорьев. – Сегодня такой расклад, что бояться не надо. Верь мне, я уже с ними говорил.

Вспомогательный крейсер медленно выплывал из разговора, но Еськов всё же успел спросить:

– А нам-то какая радость была этого лиса в наш курятник пускать?

– Ну ты учти, в сороковом году ещё было непонятно, кто кого заломает: англичане немцев или немцы англичан. А у нас договор о ненападении, временная передышка, как нам и объяснили. Да и то: вставить пистон англичанам, да ещё и почти миллион германских марок получить за это дело – вот у кого-то в Наркомфине мозги и поплыли. А я так считаю – вредительство в чистом виде, хотя и расплатились с нами разными товарами как бы по-честному.

Еськов подумал, что пиратский крейсер похож на неправильного мамонта, злобного и опасного. Недаром англичане не верили в него, как они не верили в мамонтов.

Англичане, которым раньше принадлежал весь мир и во всякой стороне света можно было найти британца с его ромом и чайными чашками, ружьями и факториями, принимали мамонтов за слонов.

Ещё в 1611 году один англичанин привёз в Лондон из России слоновий бивень.

И трогая гладкую кость, другие англичане подозревали подделку и думали, что путешественник обманывает их.

Снова они поминали то заблудившихся слонов Ганнибала, то потоп, что носил по земле кости, будто мусор, и бумагу в пене вод.

Но путешественник клялся, что странный бивень куплен у туземцев, что являются туземцами для самих московитов, и случилось это на побережье Баренцева моря.

А один голландец и вовсе был на службе у русского царя Петра и отправился в Китай с каким-то поручением. Этот голландец вместе с казёнными бумагами и дорожной пылью принёс ворох рассказов о том, что вся Сибирь полна костей и клыков гигантских животных, похожих на слонов, да только лучше звать их как-то иначе. Говорили этому голландцу также, что в вечном льду, которым покрыта вся Сибирь, есть и мёртвые слоны, но и их лучше звать иначе – иншо-хо и торба-хо лучше звать их.

Натуралисты мало верили этим историям, но кости иншо-хо и торба-хо лежали перед ними немым укором.

Иногда натуралисты, как капитан судна, застигнутого рейдером, ещё надеялись на то, что это что-то знакомое и понятное. Но вот рейдер опускал маскировочные щиты и ревун оповещал об атаке. Картина мира не сходилась, хотя мамонтовую кость старались выдать за клыки моржа.

Но мамонт был мамонтом, как ни пиши наскоро другое название на борту пиратского судна, какой флаг на нём ни поднимай. А московиты так и звали кручёные бивни – «костью», а не «клыками».

А те туземцы, которых считали туземцами московиты (англичане звали туземцами и тех и других), и вовсе звали кость «бревном», «веткой мамонтового дерева», будто намекая на то, что великий повелитель подземного мира пустил в нём корни и родственен магическим деревьям судьбы.

А вот один пленный шведский офицер, по совместительству учёный (тогда все офицеры были своего рода географами – в силу подневольных перемещений по земле), получил в дар рисунок мохнатого гиганта. Рисунок попал в архивы, но никто, кроме шведа, не верил в существование мамонта.

Как не верили жители Галапагосских островов в крейсер, бродивший рядом.

Лоцман ушёл, но не только Конецкому предстояла встреча с пришельцами извне, но и даже Еськову.

Еськов увидел этих людей случайно.

Сперва он действительно думал, что Григорьева арестовали, прибрали, так сказать, за старые грехи. Но когда тот вернулся, розовый и гладкий, решил узнать, в чём дело.

И тут обнаружилось, что в штабе проводки Главсевморпути несколько комнат отданы пришельцам из центра и в коридоре сидит автоматчик, регулируя доступ.

Что там делал Григорьев, было непонятно, но выглядел он помолодевшим и довольным. Видимо, его знания Арктики наконец пригодились по-настоящему.

Зачем-то он повёл Еськова знакомиться со своим новым начальством.

Главный оказался стариком, обряженным в неестественно выглядящий на нём генеральский китель. Морщинистая шея торчала из его воротника так, будто бы из кителя выглядывала длинная шея петуха. Голова у старика была маленькая, да и сам он напоминал мумию – совершенно невозможно было понять, сколько ему лет.

Но Еськов уже много видел тут дальстроевского начальства, крепких хозяйственников, что стали генералами по должности, будто уральские горнозаводчики при царском режиме.

А вот заместитель главного его озадачил.

И не оттого, что он вспомнил фамилию, когда тот сухо представился, не подавая руки. Фетин, Фетин… Фамилия никакая, будто и нет её.

Но Фетина он вспомнил. У него вообще была отличная память на лица.

 


    посещений 14