ЖЕЛАНИЕ ПРОСТОТЫ
.
Как известно (да кому известно, кому это интересно, но – тем не менее), я очень люблю рассказать неизвестному читателю о каком-нибудь явлении, что вышло из фокуса общественного внимания. Люди наговорились настолько, что начинают тошниться от упоминания той темы, что только что их окружала и обсуждалась из каждого утюга.
И тут появляюсь я. Примерно так же, как группа моржей, то есть любителей плавания в проруби, что в фильме режиссёра Мамина «Праздник Нептуна» (незаслуженно забытого, меж тем объясняющего практически всё в Отечественной истории). Они там идут на лыжах, медленно приближаясь к месту действия, в котором переменились декорации, да и всё уже кончилось – но так и надо.
В этом величие родных осин, моржей и прочего.
Так вот, кейс (Шишков, прости) с книгой, написанной экстремистом, эмигрантом, справедливо осуждённым нашим самым гуманным судом, удивительно напоминает кейс с обаятельным музыковедом.
И такое впечатление, что слова в розданных ролях не меняли, а как в авангардном театре, униформисты утащили виолончель и притащили капельницу. Актёры продолжили читать текст, не обращая на это внимания.
Тут надо, конечно, объяснить экспозицию, потому что у сетевого обывателя память, что у белки.
Некоторое время назад сетевая общественность чрезвычайно возбудилась от того, что одна успешная, молодая и красивая дама, читала лекции о музыке с невероятным количеством ошибок.
Потом это как-то поутихло, и появился пресловутый роман, живописующий наше Отечество в наши нелёгкие годы примерно с таким же количеством натяжек.
Причём в музыкальном кейсе заявление главной героини «а вы укажите мне на ошибки, я поправлю и вам спасибо скажу» зеркалится новостью, что готовится (или уже готово) новое издание романа, на этот раз с исправленными по списку претензий неточностями и ошибками.
В обоих случаях работает антигегелевский подход, отрицающий переход количества в качество. То есть считается, что зачёт, как в лекторской работе, так и в литературе идёт по очкам: скажем, веселье искупает неверный материал, верность групповым убеждениям улучшает качество текста etc.
Но интересны не музыкальные лекции и не текст романа (довольно корявый), а сама публика.
А публика в обоиз случаях яростно отстаивала своё право слушать текст с ошибками, выдуманными деталями и натяжками (в одном случае), и читать роман с картонными персонажами, потому что он бередит душу картинами общего оскотинивания многонационального населения страны.
И вот это-то меня интересует больше всего.
Казус музыковеда очень интересен тем, что в нём сразу много точек раздражения (как в положительном смысле, так и без оного).
Во-первых, это красивая женщина, говорящая о сложном. Обывателя завораживает, если красивая женщина рассказывает ему о квантовой механике, работе товарища Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» (я бы добавил «и вообще о чём угодно, потому что, как говорят пикаперы «слом шаблона»). Не очень умные люди думают, что молодость и красота находятся в оппозиции к знанию сложных вещей.
Конечно, это не так. Всё перемешано: чушь может нести кто угодно, равно как точные, выверенные по источникам, суждения.
Во-вторых, для обывателя болезненен сам вопрос о сертификации суждения. Он, Этот обыватель, побывавший вирусологом, военным экспертом, знатоком международной торговли энергоносителями и специалистам по пассажирским самолётам, хочет права на высказывание. И то дело: мы видели много говорящих людей с уважаемыми дипломами и сертификатами, что несли чушь. Но опять же, это не значит, что всякий обаятельный самородок взятый напрямую из народа окажется мудр и прекрасен – неверно. Впрочем, у сектантов это прокатывает, но там не идёт речь о знании. Кстати сказать, вокруг лекторов тоже образуются секты – и не только в музыковедении.
В-третьих, это очень важная мысль о том, что без труда не вытащишь рыбку из труда. По сути, ничего легко не достаётся – ни изучение теоретической физики, ни теория литературы, ни умение играть в покер.
Но обывателю не хочется труда. Он и так утомлён жизнью и честно говорит: «Я устал, развлеките меня, а в конце я должен подумать, что приобщился к сакральному знанию».
Это неодолимая сила, с ней академик Зализняк бился-бился, на подмогу звал, но не пришёл к нему Мальчиш-Кибальчиш. Потому как гордыня обывателя – сила куда более страшная, чем все буржуинские полчища.
В прямой связи с этим некоторое волнение и споры, что я наблюдаю сейчас.
Прекрасная лектор называет себя музыковедом и живёт в США по так называемой «визе талантов».
Нет, совершенно не хочется ввергнуть её в руки трамповской иммиграционной службы, которая, по слухам, хуже всякой инквизиции, но сторонние люди говорят, что называть себя музыковедом при подаче на эту визу человеку со средним образованием как-то не с руки.
Наблюдая за этим бурлением, я обогатился учёным выражением «обманная импликатура».
Это особый род намёка, приём, когда человек не лжёт впрямую, но запускает такие механизмы ассоциаций в голове слушателя, что тот вводится в заблуждение. Например, можно сказать: «Я читаю лекции в американских университетах», и это значит, что ты два раза приехал в какие-то университеты и провёл там в библиотечном кружке встречу. А у людей создаётся впечатление о твоей сертификации: лектор прошёл все юридические и прочие фильтры и признан годным (тут обыватель вспоминает, что кроме Гарварда и Йеля он вообще американских университетов не знает).
Честно говоря, и я грешен. Я как-то в Египте подарил свою книжку библиотеке в Александрии (там теперь существует оборудованная по последнему слову техники очень красивая библиотека, но, кажется, по преимуществу мусульманского содержания) и весело рассказывал, что мой роман содержится в Александрийской библиотеке. При этом я не знаю даже, не выкинули ли сотрудники эту книгу сразу, и это — пример обманной импликатуры.
Вот пример лучше: в одном городе на Урале в давние времена я видел отчаянного старичка, изобретателя и раскрывателя тайн природы. У него в доме стояла огромная поздравительная ваза (очень красивая), и там после фамилии было написано вязью: «корреспонденту Академии наук СССР». Это было эстетически совершенное высказывание, куда лучшее, чем когда люди (через много лет) называли себя «академиками», забывая прибавить «РАЕН».
У меня так вообще была школа оформления научных отчётов ещё в советские времена, когда и прямо соврать нельзя, но нужно объяснить, почему ничего не получилось, но в этом ничего страшного, а только трудовой героизм.
Причём этим приёмом пользуются почти все, и очень часто. Но одно дело, когда стареющие мужчины пытаются понравиться молодым прелестницам, а другое – когда Остап Бендер выдаёт себя за гроссмейстера.
Но это к слову.
Я как-то написал такой текст «Книги Роршаха».
Основная мысль там была в том, что человек начинает любить книгу, за то, что он её читал. Возможно, ему было сложно, трудно, возможно чтение ему было непривычно. А может, он наоборот, оправдывает своё потерянное время.
Иногда он её вовсе не читает, а только знает, что она «за наших».
Этого достаточно для того, чтобы увидеть в кляксе Роршаха прекрасную бабочку. Ну а в книге какую-нибудь новую «Войну и мир». Я клянусь, одна возрастная женщина так и сказала про актуальный роман.
В экономике есть такой «феномен невосполнимых затрат» или «эффект невозвратных затрат» (sunk cost fallacy) — то есть чем больше усилий и времени потрачено на что-то, тем сложнее признать, что это всё было зря и начать что-то сначала или просто рассеянно смотреть в окно.
Но это распространяется и на все отрасли человеческой деятельности: на бесконечную войну, когда генералы думают, что вот-вот и ещё один батальон решит всё дело, и на дачное строительство, когда поставим септик и мы отдохнём, и на работу в ненавидимом учреждении, когда человек тянет с увольнением.
Психологи Хэл Аркес и Кэтрин Блумер — понятия не имею, кто они такие, но приятно, что моя мысль не нова — устраивали в 1985 году эксперимент в ходе которого люди были готовы инвестировать в убыточное дело потому что уже так делали.
И вот в случае с музыковедом и актуальным романом есть некая инерция общественных ожиданий.
Интересно то, что спор происходит не между условными ватниками и условными либералами (я ненавижу это топорное деление), а между одними эмигрантами и другими. Ватники, кажется, не удосужились прочитать актуальный роман или изначально исходили из мысли «Что может быть хорошего из Назарета?».
И одни эмигранты говорят, что тема искупает дурные качества формы, а другие отвечают, что ничего не искупает, литература так устроена, что нет зачёта по очкам, а всё это называется «спекуляция».
Точно такая же, как когда эстрадный музыковед спекулирует на сакральном уважении обывателя к словам «терция», «октава», «полихроматический» и «хорошо темперированный клавир».
Феномен этой книги в том, что она плохо написана с точки зрения той литературы, к которой у знатоков есть нормальное уважение, а у публики – инерционное.
То есть человек мучился, старался, придумывал строй речи, мотивацию персонажей и много всяких дел было в его жизни, чтобы текст получился тем текстом, что мы знаем. Иногда человек понимает, что ничего не получилось, иногда ему об этом сообщают читатели. Он выпивает яду (или не выпивает), его мучает цензура или князь готовит ему дорогу к острогу – ну нормальное дело, традиция сложилась.
Но только это время кончилось. Большие языковые модели пишут сейчас примерно так же плохо, как писатели средней руки.
Но поскольку визуальные искусства уже перехватили эстафетную палочку от чтения, я расскажу о некоем наблюдении.
Один сведущий человек говорил, что микрофильмы – то есть такие короткие ролики или несколько роликов с общим (нехитрым) сюжетом – уже победили просмотр обычных фильмов в Китае. Мне осталось непонятным, в чём был забег – в юанях, часах или в узнаваемости, но я готов поверить.
В этих роликах часто нет никакой мотивации героев. Вот женщина средних лет просто стоит на улице, к ней подбегает молодой человек и бьёт её ногой. Не сказать, что такого не бывает, но всё равно непонятно — зачем. Дама оказывается не промах и молотит обидчика руками и ногами до полного бесчувствия. Или же мальчика травят в школе, но после того, как ему переворачивают поднос с оладушками, он избивает всех своих мучителей.
Понятна любовь зрителей к этим сюжетам: обыватель всегда напуган внешней силой и ему радостно, что на неё есть управа – хотя бы и в нелепом выдуманном пространстве.
Такая же история с короткими рассказами с продолжением. Чтобы узнать, чем там кончилось дело, нужно нажать на магическую кнопку. Но сюжет там, как правило, один: свекровь (или мать) говорит женщине, что её квартиру нужно отдать брату (сестре), потому что они больше нуждаются. Или нужно заплатить гигантский долг нелюбимых родственников, которые раньше об неё только ноги не вытирали. (В этот момент сердце обывателя пропускает удар от возмущения.) Но обыватель возмущается самой угрозой, минуя нелепость ситуации и отсутствием мотивировок.
Женщина, конечно, ничего не отдаёт и рвёт отношения с родственниками.
Так и успешный современный роман может двигаться от одной такой сцены к другой, потому что как мудро поведал нам в 1994 году певец Богдан Титомир, народ, он всё хавает.
Успешный писатель не тратит время на выдумывание характеров и шлифовку стиля. Если писать текст с прицелом на экранизацию, так актёры все нелепости диалогов сгладят, им поможет сторонний сценарист, а любой стиль там вовсе пропадёт. А если в фильме есть дорогие спецэффекты, то и вовсе всё будет хорошо.
Так и в случае с обсуждаемыми книгами.
Это плохие новости для стариков и старушек, что когда-то посвятили себя литературе. Перспективы её туманны. Да что там, ясны её перспективы. Повторюсь, я лет двадцать говорю, что чтение художественной литературы переходит в разряд снобистской забавы – чего-то вроде филателии и нумизматики.
Но есть инерционное уважение к тому роду деятельности, что связано с Толстым и Достоевским, к тому же живы миллионы людей, что испытывали эмоциональные переживания, читая Шекспира и Гайдара, Петрарку и Стругацких.
Что делает в этом случае прагматичный человек? Он видит, что на земле валяется некий ресурс, символическая ценность. Конечно, создать что-то равное «Войне и миру» не выйдет, но инерционное уважение к статусу «литература» можно использовать. Прямо как госпожа Виленская – статус музыковеда.
Но это ещё не всё.
Все эти очевидные вещи я говорю для того, чтобы напомнить: мы живём в другое время. Толстой, Чехов и Бабель остались там, в прошлом. Их можно перечитывать, но это уединённое так сказать «элитное» потребление. А актуальный роман ценен тем, что он актуальный. Тогда актуальные романы были как «Конармия», а теперь – вот такие.
Я видел реплику одного из защитников актуального романа в адрес человека, который надёргал из него смешных косноязычных цитат: «А что Достоевский писал хорошо?». Я знаю этот заход: тут же появляется, как приведение в полночь, «круглый стол овальной формы» и цитата из разговора самого Достоевского с Соловьёвым (не тем) о том, что писателю не хватает времени, чтобы отделывать вещи.
Такому мудиле, что намекает на то, что Достоевский тоже был косноязычен, нужно отвечать скромно: «Да, Достоевский писал хорошо». Он действительно писал хорошо, дай Бог каждому, как говориться. И не надо хвастаться своей неначитанностью и отсутствием вкуса, если вы этого не видите.
В рамках той, оставшейся в прошлом, литературы Достоевский писал хорошо, а в пределах новой критерий один: понравилось ли сочинение большим группам людей.
Впрочем, Пушкин уже всё сказал по этому поводу: «Не так, как вы, подлецы, иначе».
Короче говоря, перед нами интересный момент, когда читатель яростно бьётся за плохую книгу, потому что она соответствует его ожиданиям. Он вдохнул в эту книгу Роршаха свою душу – как теперь не биться за то, что получилось?
Две эти истории – одна с книгой на актуальную тему, а другая – с лекциями на неактуальные музыкальные темы, имеют ещё одну общую черту.
Это битва подхода «лучше плохо, чем никак» и «лучше никак, чем плохо».
Неожиданным образом вполне высокомерные люди говорят: «лучше так, чем никак».
Это вызывает некоторое удивление. Я так вообще отношусь с уважением к такому героизму: ведь конъюнктурное произведение, даже если вы его полюбили, даже если это на коротком шаге вызвало брожение умов, всё равно, что водка на морозе. Если вам ещё долго быть в пути, она нанесёт только вред. Актуальная халтура дискредитирует идею (это, кстати, касается всех политических и эстетических лагерей).
Однако и это уже описано в той самой великой русской литературе, сезон которой завершился.
Там англичане подступаются к Левше с недоумением: как так он математике не образован, а тонкой работой занимается (и правда, блоху со своими товарищами испортил). И Левша им гордо отвечает, что это ничего, что он наук не превзошёл, зато своему Государю исключительно преданный.
Но преданность не замещает математику. Глядишь, если туляки смогли бы посчитать вес подковы и механическое усилие пружины, так блоха бы не замерла, а по-прежнему танцевала свои дансе, только со звоном.
Так и актуальность не компенсирует ужасный стиль, и эмоциональные триггеры его нам не компенсируют, и музыкальный стендап (весьма неловкий) не компенсирует глупой путаницы в именах, датах и обстоятельствах.
Представьте себе справочник по лекарственным травам, где вложен листок с опечатками. А в нём сказано: «Мы где-то перепутали лечебные траты с ядовитыми, но не бойтесь – хороших статей у нас всё равно больше и есть смешные картинки с грибами».
Товарищ Соболев на Первом съезде писателей гордо сказал: «Партия и правительство дали писателю все, отняв у него только одно — право писать плохо». Беда в том, что это право неотъемлемо. Если не умеешь хорошо, то всё равно, пишешь ли ты о любви, о войне, о страданиях народных или о битве гномов с эльфами.
Дева тешит до известного предела, а писатель пишет, как умеет.