СЛОВО О ХАРУКИ МУРАКАМИ
(люди и овцы)
Мураками Харуки (р. 1949)
То это милое, ни к чему не обязывающее повествование в духе Харуки Мураками — немного этники, немного космополитических проблем, зайдём в кафе, выпьем кофе, перебросимся парой мудрых, ничего не значащих фраз.
Александр Чанцев. Трость Кафки
Среди популярной литературы есть интересный пример настоящего современного героя с примечательной расслабленностью стиля, что пришёл в Россию и мгновенно завоевал десятки тысяч поклонников.
Он оказался в нужное время в нужном месте, но пришли другие времена, слава несколько потускнела, и, кажется, мы можем больше понять о себе, чем о японской культуре из его книг.
Особый типаж современности — интеллектуальный писатель с национальным уклоном. Экзотический автор, перевод с экзотичного языка: японского, турецкого или сербского, качество которого никто не сможет проверить, и которое принимается на веру. Суть не в том, что перевод нехорош, а в том, что важно, чтобы никто не читал автора в оригинале. Ключ здесь в том, что экзотическая страна всегда чуть более интересна, ведь тут включается туристический элемент описания.
Наконец, необходим детективный элемент повествования.
Любой из таких авторов всматривается в Запад, и каждый тянется к нему, их жизнь на стыке культур. Памук — жонглирует западными кинофильмами, у Мураками — плещется в наушниках музыка Запада. Когда ты читаешь книгу, в которой чередуются названия чужих песен, песен, которые ты никогда не слышал и вряд ли когда-нибудь услышишь, ты испытываешь при этом очень странное ощущение.
Первой к нам (в смысле в отечественное восприятие) пришла его овца, книга о Добре и Зле, о неновой мысли, что одно весьма трудно отличить от другого.
И о том, что на Востоке понятия Добра и Зла вовсе не так связаны друг с другом, как в Средней полосе России. Пониманию этого обстоятельства способствовал перевод Дмитрия Коваленина, который, кстати, в качестве ударной коды своего послесловия сообщает, что в японском языке, у существительных редко есть множественное число. А значит одна овца, превратившаяся в неопределенное их множество — тоже добавочный смысл в сказке с таким концом, что непонятно — счастливый это конец или нет. В книге про овцу был китовый хрен, в смысле — китовый пенис, и Таинственная Организация, и Девчонка, Которая Спала с Кем Попало, Крыса и Человек-Овца.
Читателю не было дело до того, что «Охота на овец» была ещё и завершающей частью трилогии, первые два романа которой — «Слушай песню ветра» и «Китайский бильярд 1973 года», кажется, ещё не переведены.
Тогда повсюду говорили, что Мураками — писатель джазовый. Можно соединить его не просто с обобщённым понятием «джаз», а, скорее, с обобщённым понятием «блюз».
Ах, как тогда любил блюз, вернее, выдумывали его поверх романов Аксёнова. По одному правильному, хоть и затасканному определению, «блюз — это когда хорошему человеку плохо».
Это хорошо ложилось на душу городского человека, который за девяностые уже усвоил, что «шансон – это когда плохому человеку хорошо».
Герои Мураками были хороши в той мере, в какой хороши мужчины из бара, где пиво и сэндвичи, и, может быть, в этом баре действительно играют джаз... Эти мужчины только что разведены, и обязательно бездетны и одиноки. Но одиночество — всегда меньшая ответственность. Итак, героя покидают все, и вот жена ушла, кажется, ушла совсем, захватив с собой даже отпечатки пальцев.
А овцы Мураками сразу звали в чат Тургенева, вернее, его барашка с бяшей, весёлый и страшный кошмар «Бежина луга». Тургеневский баран был не только зубаст и страшен. Он был к тому же говорящий.
Однако, овцы оказались связаны с венской делегацией и более прочными связями — их считали перед сном.
Ещё овцы были на майке, вернее на ночной рубашке моей жены. Там было сотни две овец. В общем, много там было овец. Можно было считать их на жене, чтобы заснуть. Впрочем, по ночам мы занимались совсем другим. Это воспоминание похоже на цитату из какого-то романа Мураками.
Тогда, в начале тучных лет, начиналась битва за буржуазность. Не ту буржуазность, что рисовалась на советских плакатах в виде Мистера Твистера, а маленькую, уютную буржуазность, награду сытых лет за страх и голод переходного периода девяностых.
Эт была битва, больше похожая на танец. Дрались тогда, скорее, с прошлым. Городской интеллектуал пытался стряхнуть его, вцепившееся в брючину, чтобы спокойно сидеть в кофейне.
Мифология овец сумрачна и способствовала сну и бреду. Их боевые танцы оказались непонятны и загадочны.
Герой Мураками спрашивал у овчара — что, дескать, дерутся ли бараны. А ему отвечают, что ещё как — крошат друг другу лбы! А ведь лоб у баранов твердый, как чугун, а внутри — пустота...
Но вернёмся к песням. Итак, это был Блюз Овцы, состоящий из множества джазовых мелодий, интернациональный стиль, где мешаются дзен и «Битлз», разные десятилетия и страны. Герой ставил пластинку на проигрыватель, и Кинг Коул пел «К югу от границы», от чего вся комната японца словно отъезжала в прошлое, и герой снова дышал воздухом шестидесятых.
Так формировался в нашем богоспасаемом Отечестве мир молодого человека, вернее, молодого человека, считавшего себя интеллектуалом на рубеже веков.
Интеллигенция была не в моде, она вымирала в девяностые, торгуя носками-самовязами у переходов. А тут был мостик к культуре латте.
И всегда проще время описывать через пение.
Есть такой уже забытый у нас роман англичанина Джона Брэйна «Путь наверх» (1957), где героя охватывала тоска по тем дням, «когда я мог позволить себе истратить четыре фунта в неделю на пиво и сигареты, а эмблема в виде серебряного крылышка обеспечивала и дармовую выпивку и женщин из общества. …Мне показалось, что сейчас я снова покачу по пустынным равнинам Линкольншира с бочкой пива в багажнике, а Томми Дженкс заведёт во весь голос “На манёврах”, или “Коты на крыше” или “Три почтенные старушки”»1.
Какие коты, какие старушки…
А ведь это популярные песни тридцатых. Что говорить о хитах шестидесятых и семидесятых?..
Песни и их названия намертво привязаны к среде и времени, как ключ без права передачи. Конечно, многие музыкальные имена, которые перебирал Мураками, знал и я, но все они старились стремительно — будто цены в фунтах, шиллингах и рублях, что жили в разных книгах.
Мураками казался расслабленным стильным человеком. Одиночество, рок-н-ролл, секс.
Не рекламировались только наркотики.
Было неважно, что для некоторых читателей Запад — это, скорее, географический Восток. Всюду острый, напряжённый сюжет, щепотка национального (западного или международного) колорита (вернее, полведра), стакан сложносочинённых метафор, а перед подачей на стол — посыпать толчёной географической трухой с описаниями городских и прочих достопримечательностей.
Мураками очень нравился оттого, что герои этого японца были расслабленными людьми средних лет. Мураками кокетничал своим одиночеством и расслабленностью. И русский читатель соотносил себя с расслабленным японцем, отождествлял себя с этой постиндустриальной расслабленностью, передавал книжку другому такому же расслабленному — жена-ушла-с-работой-проблемы-машина-не-заводится. Мода на Мураками ширилась — безотносительно высокого качества его текстов. Потому как он реализовывал японский вариант сюжета про Ивана-дурака, спящего за печкой, но которому, наконец, подвалило, повело по жизни, которым заинтересовалось мироздание.
Отношения у героев Мураками были свободные — «Настолько свободные, ни к чем у не обязывающие отношения у меня за всю жизнь складывались лишь с нею одной. Мы оба понимали, что эта связь ни к чему не ведёт. Но смаковали оставшееся нам время жизни вдвоём, точно смертники — отсрочку исполнения приговора… Но даже не это было главным в моей пустоте. Главной причиной моей пустоты было то, что эта женщина была мне не нужна. Она мне нравилась. Мне было хорошо с ней рядом. Мы умели наполнять теплом и уютом то время, когда мы были вместе. Я даже вспомнил, что значит быть нежным… Но по большему счёту — потребности в этой женщине я не испытывал. Уже на третьи сутки после её ухода я отчётливо это понял. Она права: даже с нею в постели я оставался на своей Луне»2.
Эти мысли так же распространены в мужских постиндустриальных головах, как Макдональдсы в мировых столицах. Так же как мечта запечного Ивана о череде царевен.
В России Мураками стал особенно популярен потому ещё, что понятия сентиментального стиля у нас не было с тех пор как ушла мода на Ремарка и Хемингуэя. Герои Мураками — это явная неспешность и ничего неделание — были хорошей заменой Ремарка.
И в этом был его успех.