ИСТОРИЯ ПРО ГОНЗО-СУП

Я хотел написать рассказ на конкурс¸где темой было «Бесы между строк», а написать его нужно было в жанре «гонзопанк». Конкурсантов это всё изрядно возбудило, никто не знал, что такое «гонзо-панк», и они (конкурсанты) стали напоминать потревоженный улей.

Я же читал Хантера Топмсона (и смотрел кино), а оттого особо не волновался.

Но, в результате заснул посреди дня (вполне по завету поэта Иосифа Бродского) и мне приснился знаковый сон.

Для правильного чтения сам сон нужно пропустить, и только потом, при желании, к нему вернуться.

2115

Сон о гонзо-супе.

Я смотрю фильм, причём очень сложный: он состоит из мультипликационного фильма и обычного, причём сюжеты переплетаются. Отчасти этот сюжет следствие того, что я пытался написать рассказ в стиле гонзо-панк.

Мультипликационный фильм цветной, а вот обычный если не чёрно-белый, то какой-то блёклый.

В мультипликационном фильме действуют овощи, подобно тому, как они ведут себя у Джанни Родари в истории с Чиполлино.

Овощи собраны на кухне, и из них собираются сделать суп. В суп хотят не все, хотя часть овощей сломлена жизнью и безразлична к своей судьбе. Это, например, уже немного пожухлая зелень.

Некоторые из овощей имеют отсрочку у хозяина, и также выпрашивают у него отсрочку для своих возлюбленных и членов семьи.

С этим приходится считаться.

Например, Картошка.

Картошка – это юноша, и обладает повадками Чиполлино, но главное — он умеет петь. Поёт он не очень хорошо, но его показывают гостям, как курьёз. Картошка влюблён в Морковочку. Она стройная снаружи, но тусоваться внутри, но всё равно Картошка хочет её спасти.

Другие овощи участвуют в этом хоре в качестве подпевки.

Повар, на месте которого нахожусь я (а, вернее, зритель) поставлен перед необходимостью всё время пересматривать рецепт супа: овощи разбегаются, некоторым удаётся достичь покровительства хозяина дома, другие становятся негодными от старости.

Поёт только Картошка, но разговаривать могут все.

Действие происходит на огромной кухне с панорамным окном, через которое виден условный пейзаж Тосканы. Вернее, это, конечно, не пейзаж собственно Тосканы, а типовой итальянский пейзаж, который изображают на картинах, в фильмах и на этикетках вина: поля со следами пахоты, холмы в дымке и пирамидальные тополя.

При этом я знаю, что действие происходит в Москве, в доме очень богатого человека, который пресыщен жизнью.

Гедонизм этого человека совершенно бесчеловечен. Он похож на любопытство царя, который велел отрезать слугам, долго стоявшим в холодной воде, ноги, чтобы посмотреть, что там внутри изменилось.

Эта история происходит уже с этим толстосумом, но упоминается косвенно. Не холодная вода, не ноги, но подход к человеческой жизни у него именно такой.

На этот раз он хочет найти некий артефакт. Так я называю этот предмет, потому что это совершенно непонятно, что такое. Единственное, что известно о нём наверняка, так это то, что он круглый. Возможно, он может понести беду всему человечеству; возможно, он даёт власть над миром или над какой-то его частью; а, возможно, он как-то искажает время.

Причём никто не знает даже, можно ли с ним находиться рядом (при том, что он всё время хранится среди людей).

Богатей получает новости о предполагаемом месте хранения артефакта и отправляется туда. Но делает это всё подробно императрице Екатерине, путешествующей по России — то есть с половиной двора, какими-то сомнительными спутниками, и, конечно, засланными вперёд квартирьерами.

Туда же отправляется и повар, не теряющий надежды сварить суп.

Долго ли коротко ли, они оказываются в тропической лагуне, где стоит гигантская яхта.

Тут неожиданность: вместо того, чтобы эта яхта была похожа на современные яхты олигархов, она напоминает плакаты с изображением трансатлантических лайнеров.

В этот момент снова начинается вставка с овощами, но подробностей я не помню.

Одновременно повар (или я) понимает, что над ним сгустились тучи, и лихорадочно думает, как ему спастись.

Что важно, богатый человек в этом повествовании никак не показывается. Его приказания передают другие люди, и вовсе нет уверенности, что он передают их верно, а не искажают в своих интересах

Всё равно ни у кого нет возможности переспросить.

В ходе экспедиции часть команды сходит на берег, и с ними увязывается повар.

Он (я) оказывается на углу у моих дачных участков, где от асфальтированной дороги был поворот в лес, и начиналась грунтовка, которая вела неизвестно куда.

Там, в канаве у поворота, я вижу в траве нечто, напоминающее круглую морскую мину с индикатором. Предмет этот небольшой, размером с кастрюлю.

Я решаю никому ничего не говорить и продолжаю собирать какие-то корешки для супа.

Когда приходит время вернуться на корабль, я вижу, что вокруг него плавают и резвятся в воде нахлебники богатея.

В этот момент меня вызывают к нему самому, и я понимаю, что всё это добром не кончится.

Поэтому я прыгаю вниз, хоть и не очень умею плавать. Однако я хоть как-то держусь на воде и внезапно вижу корабль с неожиданной стороны.

Оказывается, у него есть грузовая аппарель, и сейчас она была открыта

Теперь же её начинают поднимать. Накокаиненные красотки и красавцы начинают стремительно плыть к ней, и я боюсь, как бы кого-то не раздавило поднимающейся аппарелью.

Лишь один человек непонятного пола в чёрных очках ничего не слышит, потому что слушает музыку в наушниках. Он случайно поворачивает голову и замирает в ужасе.

Судьба его остаётся неизвестной.

Я всё это время очень медленно, по-собачьи, плыву к берегу.

Наконец я выбираюсь на песок и понимаю, что это берег Каспийского моря. Вся эта тропическая лагуна существовала в пределах нашего Отечества и растительность на берегу вполне Подмосковная.

Чёрный корабль медленно удаляется, и тут я вижу, что на песке сидит Картошка.

Ему-таки удалось сбежать, но Морковочка в пути бросила его. Картошка вместе с очистками был сброшен в Москва-реку, оттуда попал в Оку, а затем — в Волгу.

Так он добрался до Каспия.

На меня он не держит зла: слишком много мы пережили, чтобы вспоминать о супе.

Поэтому мы сидим рядом у воды и смотрим вдаль.

И в этот момент Картошка начинает петь.

В результате я написал рассказ.

КОРЕЙСКИЙ СУП

Найдя магический шар, маленький Чон вдруг перенёсся в детство и вспомнил запах и вкус кухни Чолла-Намдо, то, что составляло его детство и называлось название 남도 음식 (южная еда).

Пак Чивон. Возвращение в Кванджу

Я проснулся и долго не мог понять, ночь или день на дворе. Для таких случаев я завёл себе светящиеся электронные часы, но сейчас они показывали 88:88, и это вряд ли могло помочь. Телефон с севшим аккумулятором тоже не давал ответа. Кажется, мне нужно было ехать в редакцию. Но, может, это нужно сделать завтра. А может, это я сделал вчера?

Всё было размыто, но мир понемногу приобретал резкость и цвета.

Во сне я видел странный фильм, причём очень сложный: он состоит из мультипликационного фильма и обычного, причём сюжеты переплетались.

Мультипликационный фильм цветной, а вот обычный если не чёрно-белый, то какой-то блёклый.

Если бы заказывать вечером сюжеты, то можно было бы сэкономить на подписке «Фион», да всё равно я не платил за подписку.

Но проснулся я, на удивление во-время. Светало, и собрав себя по частям, я к полудню оказался на рабочем месте.

Редактора я любил. Мы были ровесниками, только Карлсон вышел в начальники, а я был тем, чем был – одиноким лузером. Он пил чай с вареньем из кумквата весь рабочий день, а я мок под дождём на каких-то байкерских шоу и нюхал навоз на конюшнаях ради маленькой заметки.

Карлсон вызвал меня в свой стеклянный кабинет, похожий на аквариум.

— Сбылась мечта идиота, Малыш. Твоя кулинарная колонка будет иметь продолжение. Ты возьмёшь из неё всё: цитаты из писателей, которых никто не помнит, выдуманные эпиграфы, ссылки на знаменитых актёров, которых ты в глаза не видел, спутанный сюжет, сарказм, пошлые шутки, каламбуры и пристрастный взгляд. А уж секс и наркотики мы вычистим из текста сами.

И теперь ты станешь настоящим поваром.

Я молчал, просто раскачиваясь на стуле.

— Помнишь, мы хотели подослать человека к Бунимовичу? (Я не помнил.) У него пропал повар, и ты устроишься к нему на кухню.

Бунимовича я знал, это был эксцентричный миллиардер. Ему всё было нипочём – и санкции, и пристальное внимание нашего Государя к разного рода вечеринкам, и финансовые кризисы, и даже перепады давления в атмосфере. Слыл он человеком ужасным, и я не удивился, если бы он съел своего предыдущего повара.

Редакционное задание мне не очень нравилось, но мучительно болела голова.

Я молчал, а молчание – знак согласия.

— Только не смей заливать свои страх и ненависть ромом, как ты любишь делать, — заключил Карлсон. – Иди к метро, там тебя встретит наш контакт у Бунимовича.

У метро меня встретил тихий неприметный человек с лицом, похожим на белый круг сыра сулугуни.

Мы сели в сквере, где ветер швырял нам в лица мокрые осенние листья.

Этот человек, фамилию которого я сразу забыл, ввёл меня в курс дела. Конечно, поваров у Бунимовича было много, у него постоянно жили какие-то странные люди, каждую неделю он устраивал приёмы, а то и выезжал на природу с сотней приживалов и приживалок. Небу было жарко от мангалов, а местные жители потом неделю собирали бокалы и бюстгальтеры, забытые гостями в кустах.

Но меня ждало совершенно другое место: место повара по особым поручениям.

— Вы сделаете ему пудэ-ччигэ.

— А вы откуда это знаете, что я смогу?

— Так вы же написали про это в своей колонке. Вы проведёте в его особняке два-три дня, увидите, как он живёт, напишете репортаж, а потом мы вас вытащим.

Я был в некотором недоумении. Однажды я действительно попал в Корею, вполне себе южную, вместо одного большого человека. Он полететь туда не смог, а деньги всё равно были выделены, так что я полетел на восток в компании других журналистов.

Там я столкнулся с таким национальным блюдом, вполне ритуальным, которое называлось «армейский суп» или «пудэ-ччигэ», в кривом переводе нашей переводчицы «рагу с армейской базы». Переводчица была так себе, к тому же оказалось, что она довольно сильно кусается, когда мы играли в тучку и дождик.

Дело в том, что в Южной Корее после войны (корейской) жили бедно, даже голодно. Парадоксально то, что в Северной Корее тогда даже жили побогаче. В трудные времена коммунистическая распределительная система оказывается (на время) гуманнее, чем звериный оскал капитализма.

И вот, в середине пятидесятых годов прошлого века на Юге возник суп. Это была смесь привычных корейских продуктов и того, что люди могли купить на чёрном рынке и на распродажах с американских военных складов. Продавали, разумеется, консервы – с истекающим сроком годности. Это были бобы, сосиски в банках и ветчина, ставшая потом символом несанкционированной рассылки.

К ним добавили национальные продукты – и получилось то, нечто промежуточное между супом и рагу.

Я довольно быстро понял, как это сделать в домашних условиях – но надо помнить, что в одиночку такой суп не едят, нужно минимум три, а лучше четыре человека.

Лучше всего взять не очень маленькую кастрюлю, а на столе разложить три кучки продуктов.

Первая кучка – собственно корейская: там находится кимчи и лапша рамен – один или два брикета. Это обязательный ингредиент, который можно изъять из пакетика, что продаётся в любом магазине.

В суп добавляют рисовые клёцки, которые называются «тток», они продаются у нас, но их можно пропустить. Лучше сварить отдельно рис и поставить в чашках каждому.

Ну и, наконец, тофу, что лучше не пропускать.

Далее – третья кучка, американская, которая отвечает за мясо и жир. В ней находится любая консервированная ветчина, лучше из дешёвых, нарезанные косо сосиски, плавленый сыр и небольшая банка фасоли в томатном соусе.

Третья кучка – ингредиенты для бульона. Он может быть и не мясным – корейцы были небогаты и варили всё это на воде. Там репчатый лук – пара луковиц, грибы эноки или шиитаке и зелёный лук (его, мелко нарезанный, добавляют в конце). Корейцы говорят, что это символ утренней свежести, но тут уж сами разбирайтесь с этим столкновением культур.

В кастрюлю складывали кимчи и нарезанный лук, заливали бульоном или водой, сперва кипятили сильно – минут пять, потом добавляли соус, чтобы он растворился, и ставят на маленький огонь.

В самый последний момент в этот суп добавляли лапшу и мелко нарезанный зелёный лук, и тут же разливают по мискам, чтобы лапша не слишком разварилась. Обычно кастрюля стояла в центре стола. Корейцы вообще любят ставить посередине обеденного стола газовую плитку, но у нас, става Богу, есть мультиварки.

Очнувшись, я понял, что неприметный человек продолжает говорить, а я продолжаю кивать.

— Ну, вот и всё, — сказал он.

— И что теперь?

— Вы поедете в Рождествено и вас там примут. Машину можно оставить на парковке, наши люди её потом заберут.

— У меня нет машины.

Он посмотрел на меня, будто я сказал, что у меня нет ног.

— Ну на такси поедете, это ещё лучше.

— А может, ваши люди меня подкинут?

— Эт не входило в контракт. Впрочем, погодите… — он стал куда-то звонить. Наконец, всё было решено, и он вручил мне мешочек с миникамерой и ещё какой-то дрянью.

— И помните насчёт веществ.

— Я не принимаю вещества. Кроме спазмалгона.

— Вы, что меня не слушали? Там же странные вещи творятся. Говорят, там не нюхают, а распыляют. Вообще, все, кто рассказывали о жизни в Рожествено, говорили, что никого с белым носом не видели, а все ходят, будто навеселе.

Я кивнул, и на следующий день оказался в чужой кухне. Это было явно не то помещение, в котором готовили на всех, и уж во всяком случае, тут можно было что-то приготовить на небольшую семью, а не на жителей загородного дворца сумасшедшего Бунимовича.

Итак, я стоял на большой кухне с панорамным окном, через которое был виден условный пейзаж Тосканы. Вернее, это, конечно, не пейзаж собственно Тосканы, а типовой итальянский пейзаж, который изображают на картинах, в фильмах и на этикетках вина: поля со следами пахоты, холмы в дымке и пирамидальные тополя. Сбоку было ещё одно окно, в котором местность выглядела более реалистичной: какой-то дачный забор, край асфальтированной дороги и колышущаяся трава.

При этом я, конечно помнил, что всё ещё нахожусь в Подмосковье, в доме очень богатого человека, который пресыщен жизнью, поэтому поскрёб Тоскану и убедился, что это высококачественный монитор.

И тут началось. Что-то почудилось мне, какое-то бормотание.

И точно, звук шёл из овощных ящиков.

Действительно, началось. Я вспомнил предупреждение безликого человека, и, чтобы не напутать с супом аккуратно записал список продуктов и последовательность действий.

Он встал аккуратно в простенке между окнами на электронную Тоскану.

Через минуту в овощном ящике завыли. Оттуда вылезла Картошка.

Я почувствовал себя как итальянский писатель, с которым заговорил человек-луковичка.

— Мы не хотим умирать, — горько сказал Картошка.

Я вспомнил о том, что русский язык шутит с окончаниями, и можно подумать, что Картошка должна быть расплывшейся тётушкой, что гремит на кухне кастрюлями. Но нет, здешний Картошка был вполне, как говорится «чоткий пацан».

Чёрно-белый мир стал задником для всей этой бесовщины. Из ящика вылезла довольно стройная морковь. Не глядя на меня, за ней, на свет появились три толстых кабачка, несчастных и похожих на печальных даунов.

— Мы знаем про суп, — сказал Картошка, прибавив в голос металла.

— Не стоит расстраиваться: суп это просто перерождение. К тому же никто не обещал жить вечно, — я оставался непреклонен.

Вдруг меня поддержала зелень. Она выглядела пожухлой, а петрушка почернела и мычала словно зомби, оторвавшийся от своих. Зелень была готова в суп. Остальные колебались.

— Да что ты переживаешь, — я искал примирения, — тебя вообще в списке нет.

— Не спрашивай, по ком стучит шеф-нож, — пафосно сказал Картошка. – Он стучит по тебе.

Но тут пришёл посланец от хозяина, круглый человечек, с лицом похожим блин сулугуни, но уже копчёного сулугуни, то есть несколько жёлтого, и сообщил, что суп откладывается на завтра. Бунимович куда-то уехал, а я решил, наконец, выспаться.

Жители кухни тоже уснут, а, может, по утру наваждение схлынет, я сделаю суп и свалю отсюда подобру-поздорову.

Утром действительно голова стала свежее, я почистил зубы и уставился в технологическую карту, по-прежнему висевшую среди итальянских пейзажей. Что-то с ней было не так. Куда-то пропала капуста, сосиски были вычеркнуты, а от тофу остались две первые буквы, за которыми появилась запятая.

Я произвёл исправления и стал править нож.

И тут же понял, что меня не скоро отпустит. Из ящика снова вылез Картошка и уселся рядом.

— Я люблю её, и мы убежим.

Я не спросил «кого», потому что догадался. Морковочка была очень стройной, но, по-моему, очень тупой – с одного конца, конечно.

— Без тебя я могу обойтись. А вместо неё возьму ту, вялую. Или ты хочешь жить с тёщей?

— Ты не понимаешь, у меня иммунитет. Я умею петь.

И Картошка запел – по-моему, очень плохо. Так поют какие-то певцы для подростков. Для человека это, может быть, и плохо, но для картошки – вполне себе достижение.

— Меня выносят к гостям и я пою. Всем становится забавно, а Бунимович очень любит, когда забавно. Я просил за Морковочку, собирался петь с ней дуэтом, но ничего не вышло. Она не попадает в ноты. Вобщем, хозяину не понравилось. Самое обидное, я его не видел: мы просто спели в микрофон, а ведь Морковочка должна была танцевать, у неё это получается куда лучше.

Но вот в чём дело: скоро я состарюсь, появятся глазки, и голос сломается. Мы должны бежать сейчас.

— А другие? Другие овощи участвуют в этом хоре в качестве подпевки?

— Нет, никто не хочет.

— Придумаем что-нибудь. Да, в общем, всегда надо экспериментировать – на вариациях построены все великие супы, например – борщ. Что-то похожее сказал президент Пак Чон Хи, но его, к сожалению убили…

Я приготовился выдумать какую-нибудь мысль за корейского президента, но понял, что Картошка с Морковочкой уже залезли обратно в ящик.

Но этим дело не закончилось. Оказалось, что корейская капуста тоже просила у хозяина защиты, а рецепт мне снова переписали.

Когда я начал в него вглядываться, мне стало казаться, что буквы пляшут, как крошки на столе, когда ты отбиваешь мясо. Прямо бесы, какие-то а не буквы.

Между моих строк появлялись чужие. После слов «Капуста должна быть созревшая, довольно кислая. Она будет дружить с мясом, а её будут дополнять паста кочуджан из острого перца, размешанная в соевом соусе, давленный чеснок и полстакана рисового вина» кто-то написал карандашом: «По секрету: вместо острой пасты можно сунуть копчёную аджику ты и никто не замет».

Я был поставлен перед необходимостью всё время пересматривать рецепт супа: овощи разбегались, некоторым, как капусте, удалось достичь покровительства хозяина дома, другие стали негодными от старости.

Пел только Картошка, но разговаривать могли все.

Я сделал новый заказ через мажордома и решил познакомится с другими поварами. Они отнеслись ко мне насторожённо, да и сами-то мне не очень понравились. Один ковырялся ножом в ухе, другой смотрел в стену, как кот, а третья оказалась похожа на девушку по вызову, по ошибке одевшую поварской китель. Собственно, кроме кителя на ней ничего и не было.

Впрочем, они рассказали массу интересного. Гедонизм Бунимовича выглядел совершенно бесчеловечен. Он похож на любопытство царя, который велел отрезать слугам, долго стоявшим в ледяной воде, ноги, чтобы посмотреть, что там внутри изменилось от холодя.

Эта история произошла уже здесь, но когда я спросил, кому отрезали ноги, мне никто не ответил. Не холодная вода, не ноги, но подход к человеческой жизни у него именно такой.

— И что теперь?

— Теперь он хочет некий артефакт.

Дальше повара понесли уже совершенную околесицу. Так они называли загадочный предмет, который никто не видел. Совершенно непонятно было, что это такое. Единственное, что известно об артефакте наверняка, так это то, что он круглый. Возможно, он может понести беду всему человечеству; возможно, он даёт власть над миром или над какой-то его частью; а, возможно, он как-то искажает время.

Причём никто не знает даже, можно ли с ним находиться рядом (при том, что он всё время хранится среди людей).

Я убедился, что камера пишет, записал свои ощущения между строк рецепта по-прежнему висевшего на стене (там межу вторым и третьим абзацами появилась новая запись: «Вместо корейского сыра возьми сырок «Дружба» подходит и по качеству, и по количеству») и снова впал в спячку.

Меня никто не тревожил до вечера, как вдруг снова появился посланец хозяина. На этот раз сыр выглядел несколько объеденным.

Оказалось, что Бунимович отправляется в путешествие на яхте. Я чуть было не спросил, не за артефактом ли, но вовремя прикусил язык.

Хозяин предпринял экспедицию, и делал это подробно императрице Екатерине, путешествующей по России — то есть с половиной двора, какими-то сомнительными спутниками, и, конечно, засланными вперёд квартирьерами.

Туда же не предлагалось, а приказывалось отправиться мне. Видимо, Бунимович не терял надежды попробовать корейский суп.

Долго ли коротко ли, мы очутились в тропической лагуне, где бросила якорь гигантская яхта.

Меня удивило то, что вместо того, чтобы быть похожей на современные яхты олигархов, она напоминала плакаты с изображением трансатлантических лайнеров.

Мне отвели место на камбузе, где я тут же приклеил свой рецепт на переборку. Немного удивляло, что остальные повара не обращают внимание на бормотание овощей, но я уже мало чему удивлялся.

Повара и так были достаточно безумны.

В остальном всё шло про-прежнему: рецепт постоянно менялся, буквы плясали, между строк в нём появлялись какие-то чужие заметки.

Например в конце появился пафосный абзац: «И вот перед вами суп, в котором дух истории, русские «МиГи», горящие «Сейбры», грозящий пальцем товарищ Ким, нищета пятидесятых, сосредоточение нации, корейский автопром, «Самсунг» и компания «Lotto» в офисе которой я просидел некоторое время».

Выглядело это так, будто я по-прежнему сочиняю кулинарную колонку, но этих строк я не писал.

Внезапно я понял, что надо мной сгущаются тучи и стал лихорадочно думает, как спастись.

Самое интересное, что Бунимовича я так и не увидел. Корабль был набит людьми, какие-то длинноногие красавицы лежали в шезлонгах на палубе, а вода в бухте напоминала суп с фрикадельками из-за обилия купающихся. Сам Бунимович был, очевидно, на борту, но по-прежнему не показывался на людях. Его приказания передают другие люди, и вовсе нет уверенности, что он передают их верно, а не искажают в своих интересах. Всё равно ни у кого нет возможности переспросить.

Но, кажется, человек-сыр видел мою камеру.

Я увязался за участниками экспедиции, что собиралась высадится на берег, под предлогом сбора душистых трав и пригодных для кулинарии плодов.

Часть команды сошла на берег, и я с удивлением увидел, что местность тут ничем не отличается от моего любимого Подмосковья. Более того, отбившись от своих, я обнаружил себя в месте, удивительно похожим на дачу моего детства.

Я стоял на углу у забора вокруг дачных участков, где от асфальтированной дороги был поворот в лес, и начиналась грунтовка, которая вела неизвестно куда.

Там, в канаве у поворота, я увидел в траве нечто, напоминающее круглую морскую мину с индикатором и большим глазом-объективом. Предмет этот небольшой, размером с кастрюлю, и я быстро понял, что это не мина, а моя шпионская камера, сильно увеличенная в размерах. Индикатор, кажется, не работал, потому что на нём застыли цифры 88-88.

Я решил никому не рассказывать о находке и продолжил собирать какие-то нелепые корешки для супа.

Когда пришло время вернуться на корабль, я вижу, что вокруг него плавают и резвятся в воде нахлебники моего богатея.

Как только я поднялся на борт, меня вызвали к самому Бунимовичу. Я ни секунды не поверил в личную встречу, да и в лицах его секретарей и человека-сыра было что-то такое, что я сделал якобы неловкое движение и, перевесившись за леера, свалился в воду.

В этот момент меня вызывают к нему самому, и я понимаю, что всё это добром не кончится.

Хоть я не умел плавать, но как-то держался на воде и внезапно увидел корабль с неожиданной стороны.

Оказалось, что у него есть грузовая аппарель, и сейчас она была открыта

Теперь же её начали поднимать. Накокаиненные красотки и красавцы принялись стремительно плыть к яхте, и я стал бояться, как бы кого-то из них не раздавило поднимающейся аппарелью.

Лишь один человек непонятного пола в чёрных очках ничего не слышал, потому что слушал музыку в наушниках. Он случайно повернул голову и замер в ужасе.

Я отвернулся и очень медленно, по-собачьи, поплыл к берегу.

Наконец, выбравшись на песок, я понял, что это берег Каспийского моря. Вся эта тропическая лагуна существовала в пределах нашего Отечества, а растительность на берегу оставалось вполне подмосковной.

Чёрный корабль медленно удалялся, и тут я увидел, что на песке сидит Картошка.

— Она бросила меня, — произнёс он, — будто продолжая прерванный разговор. – Она бросила меня в Саратове.

Я сразу же догадался, что речь идёт о Морковочке. Оказалось, что им всё-таки удалось сбежать в ведре с очистками. Картошка вместе с очистками был сброшен в Москва-реку, оттуда попал в Оку, а затем — в Волгу.

Так он добрался до Каспия.

На меня он не держал зла: слишком много мы пережили, чтобы вспоминать о супе.

Поэтому мы сидели рядом у воды и смотрели вдаль.

И в этот момент Картошка начал петь.